Марта медленно опустила мышь на потрескавшуюся землю. Животное дрогнуло в её ладонях, затем исчезло в сорной траве — жить ещё день, час, миг. Когда-то, до пробуждения дара, она боялась грызунов так же сильно, как и шепотов о Скверне. Они были вестниками голода — сгрызали запасы, точили стены, оставляли после себя пустоту. Хуже болезни, потому что несли не смерть, а медленную погибель. А человек, изъеденный голодом, может пойти на страшнейшие деяния. Теперь всё изменилось. Господь вложил в неё силу повелевать, направлять, жертвовать. И Марта научилась спасать урожай, направляя полчища тварей по воле своей молитвы. Но каждый раз, когда исповеданные ею секреты начинали вонять гнилью, когда доверчивые души выкладывали ей свою мерзость, она сомневалась. Правильно ли она выбрала, обрекая тварей Божьих на голодную смерть? Правильно ли Он выбрал её? И в такие мгновения послушница молила, чтобы Господь был глух к её мыслям. Марта поднялась, стряхнула пыль с тёмной, до земли юбки, когда Дезмон нарушил молчание, упомянув о неловком случае. Она уже взяла себя в руки, но его слова вернули в сердце короткий, слабый толчок. В голосе его не было фальши, только искреннее сожаление. Марта умела чувствовать разницу. Люди часто притворяются, чтобы облегчить собственную совесть, но не он. Даже изуродованный шрамами, Дезмон казался ей странно… прекрасным. За все свои семнадцать лет в захолустье, среди тоскливых лиц и серых будней, она не встречала подобных ему. Но куда сильнее красоты тронуло его отношение тихое, трепетное, будто он боялся коснуться её души. Она вспыхнула изнутри, и, чтобы унять дрожь мыслей, отвела янтарный взгляд на спины товарищей впереди. Там, в их шагах, была холодная реальность и спасение от соблазна.
— Всё хорошо, я не держу зла, — ответила она тихо, и взгляд её вновь скользнул назад и с облегчением заметила, что Фауст присоединился к ним. Сейчас он с увлечением рассказывал Дезмону о своих способностях. Марта невольно прислушалась. Каждое слово заметка в памяти, обрывок истины. Но сосредоточиться не удалось, отряд остановился, впереди сгущалась тьма. Толпа. Порождения Скверны. Сердце сорвалось, как птица, бьющаяся о стены клетки. Ей случалось видеть их, один раз в детстве, ещё пару издали. Но не так. Не в такой численности. Мясо, кости, гниль. Твари, слепленные из боли и безумия. Инстинктивно хотелось сделать шаг назад, а потом второй, третий и пуститься в бегство во все ноги, никогда не оборачиваясь. Каждая клетка в теле умоляла: беги. Не думай. Не дыши. Просто исчезни. Даже греющая мысль о второй жизни не прибавляла смелости, внутренняя борьба плескалась в глубине бегающего взгляда. Он падал на тела, выходящих из-за поворота и все никак не останавливался. Она сбилась после двадцати, дальше считать уже не хотелось. Но рядом стояли они. Те, кто не дрожал. Кто знал, что с этим делать. А рядом - Клементина. Дитя без детства. Ребёнок с глазами старше, чем у священников у алтаря. Она была орудием в руках отца, но сердце её всё ещё было невинно. Ей приходится быть взрослой в теле ребёнка. И это не её выбор.
— Моё тело слабо, — прошептала Марта, сжав пальцы, — Но молитва дотянется туда, куда не ступит нога.
И вновь… Она станет палачом. Отдаст на смерть сотни мелких созданий, движимых её верой. Ради спасения других. Ради тех, кто не видит её слёз. Пальцы сложились в знак, благословение превратилось в приказ. Молитва сорвалась с её уст — шёпот, дрожащий, высокий, звенящий, как колокольчик перед последним часом. Воздух дрогнул. Пространство вокруг замерло.
И тогда земля застонала.
Из подвалов, из рассыпавшихся домов, из щелей и подземелий полились волны живности: крысы, мыши, белки, даже слепые кроты. Они выныривали из тьмы, словно откликнувшись на зов Пророка. Под ногами не было видно земли, только сплошное, шевелящееся море. Они бежали по мёртвым камням, по сгнившей земле, как живой поток, вперёд, на скверну. Они вгрызались в гнилую плоть, сбивали врагов с ног, цеплялись за глаза и рты, заползали в щели и разрывали изнутри.
Но цена…
Каждый их шаг давался болью. Маленькие тельца с хрустом ломались под костяными пятками. Их рвали, вгрызались в них в ответ. Гниющие челюсти с хрипом перемалывали живых существ — и каждый писк, каждый хруст был как вопль ребёнка. Кто-то метался в ужасе, опоздав с осознанием. Пытались вырваться из смертельной хватки, лапки скребли по черепам, но — тщетно. Всё, что было маленьким и храбрым, — гибло в безмолвной мясорубке. Марта чувствовала каждую смерть. Каждое крошечное сознание, умирающее в агонии, отзывалось в её душе, как затихающий колокол. Слишком много. Слишком больно. Под её кожей, в висках, в груди раздавались хрипы, писки, предсмертные судороги. Марта чувствовала не просто боль, она тонула в ней. Больше не было разницы между её сердцем и их телами — раздавленными, сжимаемыми, растерзанными. Каждый маленький зверёк, каждый слепой и верный солдат, откликнувшийся на её зов, умирал внутри неё. Она не плакала. Слёзы были бы слабостью. Но душа её корчилась, что-то в ней трескалось. Не громко, не внезапно, а медленно, с глухим хрустом, как старое стекло под подошвами. Её пальцы всё ещё были сцеплены в молитвенном жесте. С губ слетали слова, но между ними уже просачивалась дрожь. Она больше не была уверена, кто ведёт её голос, Господь или сама Скверна. Жертвоприношение продолжалось, а она — пела. Потому что не могла остановиться. Потому что если она замолчит — это всё будет зря. Все их смерти станут бессмысленными.
Марта чувствовала, как песнь её молитвы становится похоронным гимном.